Дорогой Ясень! Сколько я себя помню, Вы росли на углу возле моего подъезда. С младых ногтей я привык к вашему неизменному прихотливому силуэту. Еще детьми мы тянулись к Вашим изысканным сережкам и показывали старушкам-наскамейницам всякое неприличное с Ваших ветвей. В школьные годы, мы так переживали, когда невнятные рабочие спилили самый Ваш красивый сук, а в студенческие – прятались от дождя под сенью густой кроны. Вся моя жизнь, милый Ясень, прошла в шуршании Вашей листвы.

И вот теперь я с возмущением узнаю, что Вы не Ясень, а вовсе даже Американский Клен! Все наши отношения строились на лжи. Я не в силах перенести этого. Между нами больше не может быть ничего общего. Прощайте.

Целую, Ф.

Одна весьма достойная дама изобрела такой Талант – арфизм. Арфист настоящий – это ведь такая специальная хитрая сволочь, которая  вроде как бряк-бряк по струнам – и не углядишь где он там их цапает, куда дергает, а получается красиво.  И вот те, у кого есть этот самый Талант, они тоже так могут. Ухватят какую-то невидимую струну – «дзынь» – и мир непоправимо изменился. А где та струна, как за нее дергать – и сами не поймут. Вот такие они арфисты-артисты, колдуны-волшебники.

Во мне арфизм проявляется спонтанно и не всегда в приличествующее тому время. Однако ж нет-нет, да и произойдет что-то такое очень хитрое и особенное, что ничем иным, кроме как удачной игрой на струнах бытия объяснить невозможно. «Динь» – и не состоялась встреча с мерзким клиентом; «Звяк» – и выясняется, что человек, которого ты сводил в театр просто так, гармонии вселенной ради, уже давно хотел попасть именно на этот спектакль; «Донн» – и другой человек после второго визита выясняет, что Чертаново это, оказывается,  в самом прямом смысле слова сказочный, мистический даже район – куда там Питеру; «Бряк» – и в самый глухой час пик мы не попадаем ни в одну пробку; «Дзынь-подзынь – ведьма мертва».

Кто бы там что не думал и уж тем более не говорил, Москва это город-не-просто-так. За здорово живешь здесь не оказываются. Уж не знаю, ссылают сюда за грехи прошлой жизни, или еще из каких назидательных соображений, но факт налицо. Тем, чьи предположительные грехи не столь значительны, дозволяется иногда выбираться погреть пузо где-нибудь в Микронезии, или, на худой конец, погнуть спину на даче в районе Потылихи. А те, кто провинился более значительно – за пределы МКАДА ни-ни – поезда будут отменяться, друзья в последний момент передумывать, а сопредельные страны – отказывать в визе. Зато таким людям предоставляется, видимо в качестве некоторой компенсации, возможность иногда подергать за те ниточки, которыми наша планета привязана к небесному своду.

Мне, судя по всему, из этого города исхода нет. Что ж. Остается лишь развить в себе пару нормальных способностей и жить спокойно. Я пока еще не умею варить мыло, которым оттирают былое, или рисовать в фотошопе билеты на трамвай, едущий туда, куда вам действительно нужно попасть, но, честное слово, я научусь. Сделаю все, что будет в рамках моих скромных безграничных возможностей. Вот только как найти нужную струну?

А, кажется, знаю: «Дзынь» - теперь у вас все будет. Правда-правда. Это я вам как арфист говорю.

Москва имперская – это сонные купеческие особняки, как кисейной занавесью, закрывшиеся от уличной пыли заросшими буйной зеленью палисадниками. А за ними уже поднимались «питерские» строения, своими фасадами превращающие улицы в ущелья, и доходные дома, закрывавшие от жителей еще того, совершенно чужого нам сегодняшним города, небо.

Потом пришли другие времена, и за тихими зелеными улочками пролегли огромные проспекты, иногда сминая их, иногда мирно расходясь. И с высоты Ивановской горки или Покровского бульвара можно было наблюдать подпирающие облака высотки. За ними пришли типовые белые здания, которыми застраивались новые районы. Пышные парадные першпективы сталинского времени окружили простые и будничные проезды. Москва советская – это город контраста узких улиц и огромных пространств вокруг них, где дома можно видеть только почти на горизонте.

Этот город, знакомая нам по фильмам и книгам Москва пятидесятых-восьмидесяых, кажется отсюда, из далеких «нулевых», почти идеальным. Но он тоже ушел, потому что вновь сменились времена, и на этот раз будущее не вставало за спиной у прошлого, а отодвигало его в сторону.

Неправду говорят, что сегодня разрушается архитектурный ансамбль нашего города. Нельзя разрушить то, чего никогда не существовало. В отличие от того же Питера, Москва всегда развивалась так, как ей удобно, подчас забывая о собственных жителях. Да, старых зданий жаль, но город растет, развивается, и, к сожалению, порой переваривает сам себя.

С этим, видно, ничего нельзя поделать. Но люди, в сущности, такие недолговечные, а город как стоял, так и продолжает стоять все такой же – неаккуратный, но такой уютный, с песочного цвета домами и пышной шапкой зелени…

А канал вместо Садового кольца мы все-таки когда-нибудь выкопаем.

- Мммм.... Ну.... Давайте "мохито", - хмуро отвечает тот, не подозревая на что нарывается.

- Ма или мо? - продолжает улыбаться девушка.

- "Ма или мо" что? - не вьезжает Фармазон, который не признал бы пресловутый "мохито", даже если тот принялся бы подпрыгивать у него перед носом, размахивая соответствующим плакатом.

- Хито! - скалится официантка

- Это что, грамматический тест? Типа, если не угадаю как оно пишется, то мне его не дадут???

- Нет, это просто разные коктейли - лицо служительницы местного культа просто лучится доброжелательством - один с содовой, а другой с 7up.

- НУ давайте все-таки мАхито - наугад ткнул Фармазон и приготовился ждать. Надо сказать не зря - этот коктейль готовили столько, что, пожалуй за это время, можно было бы не только снять пару-тройку урожаев с виноградников во французской провинции Шампань, но и приготовить из них приличное игристое вино. И вот момент Х настал: на стол торжественно водрузили ЭТО...  Такой типический коктейльный бокал, в который нынче наливают все и везде, и где одну треть объема занимает лед, одну десятую собственно коктейль, а все остальное - перекрученный двадцать тысяч сотен раз пучок мяты. И непременный зверски замученный ломтик лайма сверху.

Оставив своего попутчика кружиться над скорее кофейной, чем ночной гладью пруда, я поднимусь к самому шпилю Университета зажигать частые осенние звезды, а потом радостно скачусь на Спиридоновку болтать ни о чем с горгульями Морозовского дома. Махну на прощание крылом барельефным ангелам Успенского переулка, а потом вновь взовьюсь к небесам. И пойдет снег.

Однажды осенью я стану Бодхисаттвой.